Мы рады приветствовать Вас на ФРПГ с тематикой мультифандомного кроссовера — OBLIVION! Надеемся, что именно у нас Вы сможете найти тот самый дом, который давно искали и именно с нами сможете построить свою историю!

OBLIVION

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » OBLIVION » firewatch [альт] » ещё жив, но это пройдёт


ещё жив, но это пройдёт

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

[NIC]Nick Dunne[/NIC]
ещё жив, но это пройдётflёur // когда ты грустишь
https://67.media.tumblr.com/412b5bcca80db397ec5fbcc98ed38e58/tumblr_njedaqvNFd1srp8n6o2_r5_400.gif https://66.media.tumblr.com/9288fc0dcf9136de8ad4c88ad6d83f76/tumblr_njedaqvNFd1srp8n6o4_r2_400.gif

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
n. czerny as amy e. dunne & b. wayne as nick dunne

МЕСТО И ВРЕМЯ
the show me state

наши мысли стандартизованы, сертифицированы, рассортированы,
на чипы вшиты, настроены, каждому делу присвоены номера и имена.

+5

2

[NIC]Nick Dunne[/NIC]

ему следовало еще тогда  убить ее, схватить за волосы, пока та еще покрыта сном, с размаху ударить об стену, бросить к разбитому вчерашним днем зеркалу и обрушить на хрупкое тело старую вазу почившей матери. раз. два. три. смотреть, как тонкая струйка крови стекает по аккуратному белому виску, смотреть, как в легком крике расходятся аккуратные губы, смотреть на ее веселье. искреннее. безнадежное.

http://65.media.tumblr.com/ef06c11bcf81a76490cd51f7512f6e48/tumblr_o9755534351tg9jd5o7_250.gif
би-2 _ дурочка, танцуй!

ник — ему не нравится, когда его называют николасом, если честно, потому что это о матери напоминает до желчи под ложечкой, и непроизвольно тянется острая полуулыбка, что колит по большей части где-то изнутри, нежели снаружи, и в глазах просыпается огонь совершенно холодный, не опыляющий, не жгущий, и (она знает, выучила, вызубрила) он с легкой неприязнью сначала опускает взгляд в пол на две сотые секунды, пока пожар не потухнет, после чего тихо усмехнется себе под нос, обязательно посмотрит на нее с иронией где-то под стеклом обессиленных глаз и усмехнется, вновь будто возродившись и став тем человеком, которым она привыкла его видеть,
нет. ник данн ненавидит свою жену. николас данн, будущий отец и любящий муж, здравый семьянин, сумевший подняться с колен на ноги, не показывая людям, что на деле-то наоборот, может, и любит, но ник данн просыпается с мыслью о том, что она не проснется.
иногда он ловит себя на желании никогда больше не раскрыть глаза, уйти в бессознанье, забытье, ловит себя на надежде не видеть собственное отражение в зеркале, где взгляд кольями врывается в зеркало и дает фантомные трещины, где сколотые зубы изнутри себя жрут, вырывают по частичке чего-то прежнего и уже совсем несуществующего, где ни его, ни ее — не видеть. не видеть солнца, с таким трудом бьющегося в сквозь занавески, не видеть едва поджаренной яичницы с тонкими, слишком, чересчур тонкими ломтиками вчерашнего бекона, не видеть лиц людей, смотрящих на него с незаслуженной похвалой — господи, дай ему сожаления, — улыбающихся, здоровающихся с ним, разговаривающих с ним, не видеть остро продирающиеся сквозь сон ресницы, устремляющие под собой волчий, дикий взгляд, вырывающих незримыми когтями изнутри что-то, фаршируя и комкая, избивая и словно мальчишку запугивая. он не пишет об этом взгляде, не говорит о нем, не старается подделать, хотя, черт возьми, его бы на картины, его бы в галереи единственным подлинником, его бы... ник улыбается осторожно, улыбается тонко, улыбается, словно на игле, зная, что она знает о поддельности всех улыбок, зная, что она знает о игре всех взглядов, зная, что она знает гораздо больше, чем он может позволить знать себе — и зачем тебе, черт возьми, все это? отпусти, вызволи, дай вдохнуть, наконец, чем-то, кроме ее запаха дешевого парфюма и дорогой помады, позволь хоть взглянуть куда-нибудь кроме ее тонких ключиц и изломанных запястий, позволь, хоть раз сейчас, позволь. ник закрывает глаза и думает, что это нечестно. ник открывает глаза и понимает, что он это заслужил. иногда он ловит себя на мысли, что смотреть в эти глаза ему силы и мужества не хватает, иногда кажется, что вот-вот и волк за яро бьющим с светлых стеклышках терактом выскочит и загрызет его заживо. ник гладит ее по волосам аккуратно, перебирая сквозь пальцы светлые пряди, закручивая за палец тонкий волос и — как же хочется схватить сильнее да дернуть так, чтоб из глаз — огни, из горла — вопль, хочется унести-вынести, задушить в мучениях и неоправданной ненависти, хочется из себя ее душу выбить, с себя ее глаза содрать скальпелем — отпускает.
иногда он ловит себя на мысли, что боится свою жену.
ник данн начинает вести свой дневник, где пишет, что она способна убить его.
ему казалось это безумием, он сам над собой ведь смеялся, но действительно пишет, записывает каждый день, каждый полдник и ужин, каждую пролитую чашку кофе и каждое разбитое в умножении неудач зеркало — сегодня я почему-то еще жив — он листает страницы, перешивает бумаги, бьется головой об стену — сегодня я все еще живу с убийцей — и молит самого себя скорее уже прекратить это безумие имени самого себя, потому что скоро ни сил, ни молчания не хватит — сегодня убийца все еще вынашивает моего ребенка. порой смотрит на нее, как она пишет, рисует, читает, и чувствует, что где-то под сердцем бьется бомба замедленного действия, что на него лишь распространение имеет и ему лишь кости-кожу смоет, оставив открытые нервы, оставив вымоченные в лимонном растворе раны. смотрит на ее, допивая чашку гадкого кофе без молока  и без сахара, морщится от тошноты где-то за языком, чувствует, как наизнанку выворачивает от горького привкуса и выдавливает из себя улыбку, записывая новые строки. ему все еще кажется это безумием, но он в дружелюбном тоне заправляет светлую прядь за ухо, позволяя себе взглянуть на нее без препятствий и понимает, что дьявол реален. ему в какой-то момент, примерно на третий день с ее возвращения, начинает казаться, что психиатр — не совсем безнадежный вариант, не такой безнадежный, как собственная полуулыбка в отражении кристаллов ее игривого взгляда, не такой безнадежный, как жизнь на острие, на пике, затычкой в жерле, не такой безвыходный, как жизнь вообще, потому что он все еще смотрит на нее, накручивает вновь светлые локоны на палец и снова пытается выглядеть как человек, зная, что она его скотскую сущность изнутри выучила, зная, что она его скотскую сущность сгрызла-выгрызла, сожгла, но не до тла. ему нельзя находиться так близко с ней, а ей нельзя так близко подходить к нее, но он греет ее ладошки в своих руках с искренней неприязнью, с желанием сжать-раздавить, с желанием выкрутить, вывернуть, стерпеть и закрыть там, где никто, даже сама себя, не найдет.
он ведь действительно думает о ней сейчас. думает о ненависти к ней сильнее, чем когда-то думал о любви. думает о страхе чаще, чем когда-то думал о нежности.
когда он трахал энди, он не думал о ней так, как думает сейчас. когда он уводил энди ночью из-под родительского дома, он не смотрел на нее так, как смотрит сейчас. всему одно оправдание: в жизни ника данна все пошло обратной аппроксимацией, нечетными числами вперед и белым теперь все пишется по черному, запачканному разве что разлитым кофе без молока и без сахара, полотну, которое он изо дня в день разрывает, но порвать не может. он невольно щурится бьющему в глаза свету и отсмеивается, больше высмеивая в собственных глазах самого себя, зная, что ей это нравится, зная, как она тает от этого, млеет от его беспомощности, умиляется с его безвыходности, одним прищуром будто говоря, что иначе быть и не могло. ник данн привык додумывать все за себя, потому что иначе от недосказанностей голова кругом идет, потому что иначе все — к черту, иначе жизнь — в пекло.задаваясь вопросом о былом: любил ли? любил.
но боится думать о любви, верить не хочет в эту любовь вновь.
на часах около семи утра, и ему уже совсем никуда не надо, и она уже никуда не пойдет, но просыпаться так не хочется, но жить новым днем так отвратительно, что самого себя коробит, что что-то опять идет не так (всегда). эми все еще напоминает маленькую девочку, ту идеальную эми, совсем не похожую на исчезнувшую эми, и все в голове путается, и на какой-то момент ему кажется, что лучше бы всего этого не прекращалось, лучше бы все это так и оставалось — идеальной эми.
— когда-нибудь я убью нового почтальона, —
— когда-нибудь я взгляну на тебя иначе, —
сегодня нам снова не доставили почту.
(потому что почта в их жизни перестала играть важную роль примерно с того момента, как их жизнь разделилась на сумасшествие эми данн и свободу ника данна. потому что почту надо оплачивать, а денег хватает лишь на скотч для разбитых ваз и стекол да больницу, от которой ника тошнит уже, от которой вновь просыпается желание лечь и не проснуться, лишь бы, пожалуйста, не от ее руки.)
сегодня на завтрак опять будет та же яичница, он уверен, со слишком тонкими ломтиками вчерашнего бекона, мерзкая двусторонняя улыбка, бездушные искоса брошенные взгляды и разбитая чашка недопитого кофе,
без молока и без сахара.
ник крепче сжимает тонкие ладони эми в своих, и ласково, почти любя целует в лоб, надеясь на упокоение.
ему снова хочется, чтобы газеты пестрили новостями о ее смерти.

+4

3

the bird and the bee – witch
http://67.media.tumblr.com/0fb7ee3ebc5390a4286357a50ac177a7/tumblr_nqto1z3h6o1r51r3ro3_400.gif
how could i know my spell was broke?
i am nothing like the girl you thought i was without your love
how could i haunt you, keep you close
when you can see my seams, the fraying of my dress?
i am d e f e n s e l e s s

здесь тихо. ей нравится это больше всего.она помнит шумное дыхание ника и шорох одежды, и тихие вдохи, зажимаемые ладонью, чтобы родители в соседней комнате ничего не услышали; она помнит смех и звон бокалов, свадебные клятвы и бесконечные обещания — всё это кажется ей громким, ужасно, отвратительно громким и не менее лживым. последние пять лет её жизни — одна сплошная ложь, не вызывающая ничего, кроме отвращения, прямо как чужое лицо на старых фотографиях; тишиной, царящей здесь, она теперь наслаждается, даже не пытаясь это скрыть. когда разбиваешь зеркала, самое приятное — это звон, с которым они осыпаются на пол. этот звук никуда не уходит, когда ты подбираешь потом осторожно осколки, застрявшие между досок, этот звон никуда не уходит, когда твой муж возвращается домой и снова даже не смотрит тебе в глаза, только мазнув губами по щеке и сразу направляясь в спальню.з д е с ь т и х о .она — наконец-то — чувствует покой.

она не сразу это понимает, но дышать — как выясняется — оказывается гораздо легче, когда ты перерезаешь кому-то горло. в какой-то мере это даже смешно, по большей части — всё же иронично.

её жизнь — история, которую помещают на глянцевые обложки журналов, это похоже на сказку о чудесном спасении, с какой стороны на неё ни глянь; эми данн — это кукла, напичканная всеобщей любовью, восторгами, радостным смехом и дорогой косметикой, на которую у неё когда-то давно были деньги. эми данн — это красивое лицо с обложки старого журнала, такие сдают как ненужную макулатуру или складывают в ящики, чтобы больше о них никогда не вспомнить, или сжигают, когда не хватает дров для камина; она обнимает себя руками и внимательно смотрит в зеркало, выискивая малейшие признаки слабости в своём отражении.

она их больше не находит — это, пожалуй, самое лучшее, что случалось с ней за уже очень долгое время.

она вырисовывает аккуратные буквы на запотевшем зеркале —
ч т о м ы с д е л а л и д р у г с д р у г о м ?— и выдыхает, смазывая пальцами неудачные линии;
что мы сделали друг с другом, ник данн? о чём ты думаешь, ник, когда запираешься на полчаса в ванной и надеешься, что никто не слышит твоего бормотания, потому что ты включил воду в раковине — о чём ты думаешь, ник, давно было понятно: от этого не получится сбежать, уйти безнаказанными из этой жизни удаётся только святым и невиновным, николас данн (он почему-то упорно не желает себе в этом признаваться) не относится ни к первым, ни ко вторым, но продолжает верить в лучшее; вера, пожалуй, — самая худшая человеческая черта из всех ему присущих.

за все наши ошибки нам рано или поздно приходится платить — ты всё ещё жив, ник данн: будь благодарен уже за это.

(я убила ради тебя, ник; какое доказательство любви тебе ещё нужно?)

ник данн — она уверена — в любовь больше не верит, но об этом нужно было думать раньше, где-нибудь прежде чем начать трахать первую попавшуюся студентку у себя на столе. они все говорят «классная девчонка», думая, на самом деле, лишь о том, как много шампанского в неё придётся влить, прежде чем она позволит стянуть с себя эти узкие брюки и расстегнуть рубашку. эта сука, конечно же, не виновата, что повелась на красивые слова и неловкие улыбки, но она бы перерезала ей горло, если бы это заставило ника чувствовать себя хуже.

в этом и состоит суть брака: кто-то должен идти на жертвы.
(она положила на жертвенный алтарь свою жизнь, и не получила в ответ ничего, кроме «оставь-меня-в-покое» сквозь плотно стиснутые зубы)
(с неё достаточно)

со стороны ника было глупо надеяться на поблажки с самого начала; нельзя просто убить кого-то и спокойно жить с этим дальше, николас данн — её жизнь в последние несколько лет превратилась в существование, и это — бог свидетель, ей интересно, как там у ника с верой, потому что сейчас самое время начать молить о прощении, если он ещё вдруг не начал — самое паршивое из всего, что могло с ней случиться; мужчины почему-то считают, что после брака их жизнь может превратиться в унылый сценарий для дешёвого ситкома с шутками про руки в штанах и тупых жён, не способных разобраться, как завести чёртову машину; мужчины понятия не имеют о том, насколько они ошибаются — никогда не стоит доверять людям, которые готовят тебе еду; простые истины всегда оказываются сложнейшими для запоминания.

нельзя просто начать что-то, а потом сделать вид, что ничего не было — это так никогда не работало, кто-то, вероятно, забыл сообщить об этом николасу данну на старте, и теперь этим — почему-то — должна заниматься она; она не считает, впрочем, это проблемой, её вендетта была показательной, её вендетта — урок, напоминание обо всех ошибках, всё грязное бельё, которое уже давно стоило вытряхнуть из всех ящиков и разбросать по комнате, хлопнув дверью и разбив дорогую вазу, подаренную когда-то давно его мамой.

ты не можешь просто стать скучным, ник.
ты не можешь просто уйти, ник.
(не после всего, что ты сделал)

на вечеринках говорят про таких, как она: она классная девчонка, ник данн, может быть, у вас даже что-то получится. на вечеринках про таких, как она, добавляют уже шёпотом: будь осторожнее, — и, смеясь: лучше не зли её; никто не понимает масштаб трагедии, мужское эго никогда не позволяло им оборачиваться за спину или посмотреть своей жене в глаза, чтобы честно сказать ей, что они где-то всё же проебались; ник может кричать ей в лицо, что она сука, сколько угодно раз, но того факта, что кровь и на его руках тоже, уже ничего не изменит.

про таких, как он, говорят: он кажется милым, этот парень из миссури.
про таких, как он, говорят: не стоит тратить на него время, эми.
(её мать всегда говорила, что стоило найти себе кого-нибудь получше; её мать всегда считала, что мужчин можно просто подобрать по дороге, как безмозглых, но до отвращения милых щенят, но ей, в общем-то, просто повезло так, что отец оказался слабовольной тряпкой; ей никогда не нужен был тупый овощ, соглашающийся с каждым её словом)

когда-то она, кажется, даже честно его любила, но это было до того, как он перестал заваривать ей по утрам кофе.

(что мы сделали друг с другом — вопрос риторический, она вычёркивает его из списка дел на холодильнике и приклеивает новый жёлтый листок, пятым пунктом там идёт «убить кого-нибудь для развлечения и укрепления брака», сразу после «сходить к психологу» и «купить молока»)

играть роль, на самом деле, не так уж сложно, как можно было подумать с самого начала — она делала это с детства, сначала была идеальная эми, потому она стала идеальной подружкой, потом трансформировалась в идеальную жену — из неё вышел бы идеальный труп, но она даже сейчас не готова отправиться на корм рыбам.

(правда в том, что ты на самом деле хочешь быть здесь, ник)

для всех этих игр уже давно существует негласный свод правил: улыбайся, положи ему руки на плечи, обними его, поцелуй его в щёку, сделай так, чтобы он захотел тебя — алгоритм, по которому люди решают влюбляться, прост до безобразия, сейчас всё тоже не слишком изменилось. играть для себя, играть для него, играть для других — публика любит кровь и зрелища, они всё ещё пишут в газетах и журналах о её чудесном возвращении, они всё ещё спрашивают, мягко ей улыбаясь и ненавязчиво сжимая её руку, как она через всё это прошла, она всё так же отвечает, не меняясь в лице:

— мне помог ник.

она говорит, глядя на мужа:

— не знаю, что бы я без него делала.

она говорит:

— сейчас у нас всё хорошо.

если ник однажды сорвётся, она будет знать, как правильно замахиваться ножницами, но пока что она готовит яичницу с утра, поджаривая бекон и надеясь, что сегодня кофе на вкус не будет похож на картон. их жизнь теперь напоминает забытый всеми кукольный домик, никто, правда, не ожидал, что барби вспомнит, в каком именно ящике на её розовой кухне лежат ножи. если ник боится, то он делает всё правильно: она никогда не причинит ему вред, она и пальцем не тронет отца своего ребёнка, она заставит его полюбить её снова, и это, к слову, ложь, что любовь рождается из доверия — эту почву вода давно размыла, они оба увязли в этом болоте и не могут выбраться.

(она не пойдёт на дно в одиночестве)

пусть так: у дьявола на неё всё ещё ничего нет, но бог свидетель: николас данн заслужил всё это. в небесной канцелярии его вряд ли начнут оправдывать.

— может быть, мне просто стоит убить почтальона.

она прижимается к нему, устраивая голову у него на груди, и не пытается скрыть улыбку — кофе уже давно готов и скоро остынет, у них снова закончился сахар, это, в общем-то, довольно печально. ник сжимает её запястья так, как держатся обычно за рукоять ножа — пусть так.

всё в порядке, пока он понимает: она не сделала ничего, что он бы не заслуживал.

— возможно, новый будет быстрее.

она добавляет:

— как думаешь, нам стоит завести собаку?

она победила. [NIC]Amy Dunne[/NIC][AVA]http://i.imgur.com/ACt6mXv.gif[/AVA][SGN]i’m the c u n t you married.
the only time you liked yourself was when you were trying to be someone this cunt  m i g h t   l i k e .

http://66.media.tumblr.com/a66c0a91ace9e454bac3c7cd67eb6735/tumblr_np6j4f89H71r27025o3_250.gif  http://66.media.tumblr.com/20b6d4d96e70a9e254eda35e22492724/tumblr_np6j4f89H71r27025o2_250.gif
i’m not a quitter, i’m that cunt. i k i l l e d for you, who else can say that?
you think you’d be happy with a nice midwestern girl? no way, baby.
i ’ m    i t .
[/SGN]

+3

4

[NIC]Nick Dunne[/NIC]
[AVA]http://savepic.ru/10805450.gif[/AVA]
смотрит на нее ласково, почти нежно, будто любя и скучая, будто стараясь  снова быть человеком, который в одиночку — без нее — жизни не представляет, и колко смыкает комок, застрявший так бойко в горле, больно кусает язык до крови, дабы не сорваться, дабы держать себя, держать лицо, держать выдуманную ими любовь в одних только глазах. он держит себя — в обрывках новостных лент, на общих фотографиях, на вынужденных приемах у гинеколога — потому что иначе никак, потому что иначе она весь мир обрушит на него, потому что иначе ему даже той жизнью, что он существует сейчас, не жить. она ведь все еще девочка, все еще его прекрасная эми, все еще его идеальная эми с аккуратной фигуркой, звонким голосом и чувственной улыбкой, все еще идеальная эми с приятным личиком и тонкой талией, все еще так и просит сжать свою лебединую шейку в строгой хватке, все еще стонет громко, ярко, чисто и ловит его одним только взглядом, держит и никак не отпускает. он видит в ее глазах их первую встречу, видит в ее глазах первую надежду, лукавую усмешку и девичью влюбленность, видит в ее глазах себя, такого, каким он должен был быть без нее, такого, каким он был до них. он видит в ее глазах отвергнутую ненависть, забытое прощение и вывернутое наизнанку отмщение, и даже сейчас она остается почти идеальной, даже сейчас она остается почти собой, почти человеком — не зверем, не убийцей, не психопаткой с теплыми глазами и до ужаса холодными руками — эми — его эми всегда будет идеальной девочкой — данн, любящая, осторожная, брошенная, сломанная. он смотрит на нее не моргая, смотрит, понимая, что она больше его не боится, смотрит, зная, что ей больше никогда не придется бояться кого-либо так сильно, как она заставила бояться себя. ник данн никогда не будет винить себя за то, что сделал с ней, но всегда будет винить его за то, что она сделала с ним.
потому что он смотрит на нее, а сам ведь в шкуре овечьей пред волком трясется, чувствует, как внутри все сжимается, рвется, тянется, чувствует, как внутри все не воет — поет голосом тонким, словно в мольбе, словно в просьбе последней, переступая сквозь гордость, сквозь горло, сквозь жизнь, что когда-то сковывала его в порыве с собственными желаниями, и улыбается уголками губ. потому что она заставила его бояться, и он правда боится, и он правда нервно сжимает собственные губы в приветливых жестах, и он правда еле держит себя, чтобы случайно не швырнуть ей чем-нибудь тяжелым по голове и не убежать, он правда хочет уйти. и, честно, он бы ушел. честно. он бы. отпускает ее ладонь, гладит почти играючи, почти нежно, почти любя — так, как она хочет — и понимает, что они у него давно сломаны и руки привязаны к ее все еще лебединой шейке.
разрываюсь молчанием тягостных пауз,
от тебя убегая — к тебе приближаюсь.

интересно, она убьет их ребенка?
ее руки все еще мягкие, пускай отдают издали сталью, и глаза такие родные, правда, в них сгореть проще, чем утонуть, и иногда его посещают те мысли, от которых проще в окно выброситься, иногда к нему приходят те чувства, от которых жизнь кажется настолько пресной и противной, что жить, в общем-то, уже и не хочется, и иногда он правда думает о том: что дальше будет, кого она убьет первым? его идеальная эми, его низкосортная убийца, и почему-то в какой-то момент лежать с ней рядом становится больно, гадко, неприятно, но он гладит ее волосы, перебирая в соломе золото, гложет себя изнутри, зная, что с ней дальше — пустота, потому что он в ее глазах — пустышка. а она ведь нравилась его покойной матушке, она нравилась ему так, как не нравились советы надоедливой сестры и чего-то, что изо всех сил орало внутри, мол, бросай, не твое это, и твои руки другими обласканы так, как никем ни разу не обласкана была она, и твоя совесть грязна настолько, насколько ни разу не грязны в твою сторону были ее помыслы. и он любил — думал? — ее настолько, что ни будущего, ни прошлого не слушал, чтобы в итоге чувствовать себя сейчас на острие ножа, так изящно расположившегося в ее руках. ответ ясен: что уж говорить о смерти, но он никогда не сможет полюбить ее так, как, возможно, сможет полюбить ее ребенка.
правда, в его мечтах представления о семье были несколько иными.
(например, он не просыпался от  страха быть убитым собственной женой)
когда он думает о том, что будет с ними, когда они превратятся в семью, ему хочется как можно скорее и безболезненнее умереть. потому что их так жалобно поддерживают с телеэкранов, потому что им так лукаво завидуют с соседних домов, что ему просто бежать хочется, и он, сглотнув, игнорирует что-то сказанное про почтальона, потому что почему-то видит все это перед глазами так ярко, что проще глаза вырвать, что проще никогда больше ничего не видеть и не представлять, и дело совсем не в страхе. когда они в последний раз были на телевидении, он запирался в туалете на часы, дабы кое-как скрыть от любимой для публики жены рвотные порывы. когда они в последний раз говорили о будущем, он раз двадцать кусал себе язык до крови и, черт возьми, почему этот чертов орган так быстро заживает? они так любят их, так любят ее, все еще милую и идеальную эми, заставляют его любить ее с той же силой, что прикладывают к любви сами, и он давится этой любовью, и он, честно, просто не выдерживает этой любви.
его прокляли.
а других объяснений нет тому, что они еще вместе фактически, правда, о духовной близости тут и речи нет. нет объяснений тому, что она иногда улыбается ему ласково и что он иногда читает ей дурные вырезки из газет. нет объяснений тому, что они еще спят в одной кровати и иногда он даже пытается ее обнять, словно инстинктивно, словно не понимая, какого черта руки тянутся к почти родной, правда, огрубевшей коже. других объяснений нет, что она не ушла к любящему мужчине, а от отчего-то не бежит к какой-нибудь выдуманной любимой женщины, и дело даже не в страхе пред любовью, а в страхе перед — своей? чужой? — женщиной.
он чувствует в ней безумие, ведь почтальона она и правда убить может с той же легкостью, как и ему во сне глотку перерезать, ведь убивать она обязательно с улыбкой на лице будет, играючи, смеясь и безнаказанно веселясь. ведь любить она будет с той же силой, что и ненавидеть, и он честно не знает, какое чувство от нее он испытывает сильнее, не знает, каким чувством от нее он подвластен больше.
любовь порождает в нем ту надежду, что крылась когда-то давно и перестала крыться сейчас в то время, как ненависть в нем бьет так, что это просто выходит за рамки приличия, и он в последний раз сжимает ее руку слишком сильно, чтобы быстро разжать, и в последний раз кусает собственный язык до стального привкуса на языке, и в последний раз позволяет посмотреть на нее с притворной нежностью.
он определенно проклят,
и определенно ей.
я ненавижу собак, — лениво, почти исподтишка бросает ник и лжет себе сам, ибо собак он любит, и любит даже больше, чем их с эми кота, и любит, если честно, даже больше, чем саму эми, но черта с два хочется селить еще одно животное — кота и жены хватает — рядом с собой. он пытается улыбнуться как можно более доброжелательно, пускай в глазах так и читается беспросветная ненависть.
он поднимается с дивана, дабы скорее стряхнуть с себя ее излюбленные взгляды, ежится, словно с холода и боится смотреть в зеркало, ибо собственное отражение ни по кому неизвестным причинам вызывает рвотный рефлекс. это как кофе без сахара или эми по утрам-вечерам, это как холодная яичница с тонким-тонким беконом и сладкой улыбкой на устах, это как постоянная паника перед самим собой, это как жизнь, внесенная в — э м и д а н н — три гласных и четыре согласных.
кофе?
скоро ему будет тошно просто от самого себя.

+2


Вы здесь » OBLIVION » firewatch [альт] » ещё жив, но это пройдёт


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC