Мы рады приветствовать Вас на ФРПГ с тематикой мультифандомного кроссовера — OBLIVION! Надеемся, что именно у нас Вы сможете найти тот самый дом, который давно искали и именно с нами сможете построить свою историю!

OBLIVION

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » OBLIVION » firewatch [альт] » Bad Moon Rising


Bad Moon Rising

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

лучший эпизод 18.07-24.07

I see the
Bad Moon Rising
I know the e n d is coming soon.
I fear rivers over flowing.
I hear the voice of rage and ruin.
http://funkyimg.com/i/2115r.png

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Видишь ли ты то, что вижу я,

МЕСТО И ВРЕМЯ
когда из-за нас пылает галактика?

Они могли бы спасти галактику. Упасть с небосклона сияющей звездой под знаменем героев и выжечь своим светом дотла любую, даже самую тёмную, тайную, древнюю угрозу. Они бы стали самым ярким небесным светилом и указали бы путь тысяче огненных залпов, обративших предвестника жатвы космической пылью. Они могли бы перечеркнуть предел невозможного, но их научили убивать и им понравился стальной запах крови и предсмертные мольбы жертвы. Они могли бы спасти галактику, но предпочли станцевать на её пепелище.

   
[SGN] [/SGN]

Отредактировано Jane Shepard (2016-07-18 00:23:42)

+3

2

Гаррус смотрел на свою сестру и видел, что у нее было детство. Она играла с такими же, как и она, маленькими турианскими детьми, бегала по пыльным дорогам, прижимая к себе самую большую ветку, какую только могла найти. Гаррус смотрел на Солану и видел, как она была счастлива – она смеялась рядом со своими маленькими друзьями, она кричала, когда сильно ударялась коленкой при падении, она благодарила, когда ей предлагали такую необходимую помощь. У Соланы были мечты, обычные мечты юной турианской девочки, и перед ней были открыты абсолютно все дороги – она могла бы выбрать любую из них.

Солана росла, и Гаррус наблюдал за ее взрослением. Он видел ее первые переломы, первые победы, первые выстрелы и первые поражения. Гаррус видел ее первого друга, первого врага и даже первого взрослого турианца, который сказал ей, как же далеко она пойдет. Гаррус видел все это, и с удовольствием катал ее на плечах, когда возвращался домой. Гаррус смотрел за тем, как сестра пыталась повзрослеть как можно скорее, и советовал ей ценить моменты беззаботного детства, когда она не связана ничем, кроме правил поведения в общественных местах.

У Соланы Вакариан было детство, но у ее брата Гарруса его не было. Гаррус Вакариан был товаром в магазине, материалом для лепки и объектом для исследования. Гарруса купили, едва ему исполнилось четыре – забрали из рук матери, которая при прощании говорила ему, какой же он особенный. Его забрали из семьи и лишили всего, что у него было на тот момент – оставили только имя и родовые метки, что пересекали его лицевые пластины темно-синими рваными лентами. Гарруса заперли внутри высоких башен Валлувианского жречества, покрыли его голову темным капюшоном, а после решили, что его нужно лишить не только детства, семьи и права выбора будущего.

Гарруса Вакариана решили лишить его имени. Когда неизвестные ему турианцы в темных свободных балахонах положили его на операционный стол, Гаррус испытывал страх. Но когда жрецы решили избавиться от родовых меток его колонии, в которой он когда-то родился, Гаррус испытал парализующий все его маленькое детское тело животный ужас. Тогда бы уже ничего не смогло бы быть прежним. И Гарруса Вакариана в этой галактике тоже не стало бы, и имя его было бы лишь пищей для холодного и поразительно жадного вакуума космоса. И именно тогда Гаррус понял, что такое «бей и беги».

Метки остались на его лице, нетронутые светлым сиянием лазера. Гаррус в ужасе сбежал и слишком долго он не мог найти выхода. Гаррус бежал, но вскоре его нашли, поймали и скрутили, словно больного бешенством молодого варрена. Купленный в магазине товар оказался бракованным, и в его мозгу была сила воли, которой никто никогда не приветствовал. Гаррус не знал, что жрецы делают с теми неудачными образцами, которых нельзя было вернуть назад. Так же Гаррус не знал, был ли он достаточно особенным, чтобы жить в высоких башнях с плоскими крышами, в которых прятало свои знания Валлувианское жречество.

///////////
Гаррус Вакариан приходит домой в последний раз, когда ему исполняется двадцать. Именно тогда его сестра готовится уйти в учебный лагерь согласно традициям, и она делится с ним своими переживаниями, как с самым дорогим ей человеком, не смотря на их частые разлуки. Гаррус прямо говорит, что больше никогда не вернется домой, и Солана смотрит на него отрешенно и с разочарованием. Солана говорит ему, как сильно он изменился, и субгармоники ее мелодичного голоса бесцветные и сухие, как жухлые листья. Она замечает в нем что-то, что потом сможет увидеть в учебном лагере и много позже – на военных операциях. Сестра еще не понимает этого, но видит на руках Гарруса кровь, а в его глазах – смерть и безразличие.

Гаррус Вакариан – убийца. И теперь десятки духов умерших солдат смотрят на него сверху, и все они, он уверен, – духи мести. Гаррус ступает по земле медленно и в развалку, зная, что оставил детей без отцов и матерей, любящих без любимых и братьев без сестер. Гаррус знал это, и знание это давалось ему легче с каждой выпущенной пулей. Когда Гаррус убивал людей, это давалось ему настолько легко, насколько естественным был процесс дыхания для любого живого организма.

Гаррус Вакариан – солдат. И все, чему его научили Валлувианские жрецы – это ненависти и войне. Гаррус убивал, и убийство для него было не более чем работой, а свою работу он выполнял хорошо. Гаррус ненавидел, и ненависть для него была воздухом, что наполнял его тело бьющей через край энергией. Гаррус желал смерти каждому отдельному человеку в этой галактике, и космос переваривал его злость, культивируя ее в ярость. И он копит в себе эту животную и разрушительную силу, а после – выпускает наружу, когда находится на грани между жизнью и смертью.

Гаррус, лишенный способности ходить, вырезает остатки человеческой колонии и выживает после обильного кровотечения. Оставшийся один, посреди перемазанных красной и синей кровью трупов своих собратьев, он смотрел в глаза ранившему его человеческому мужчине, обернутому в фантик брони Альянса Систем. Гаррус ненавидит этого человека, который закрывает собой выживших человеческих колонистов; он ненавидит этого мужчину за каждого погибшего на этой бойне собрата.

Гаррус перерезает человеку горло, дотянувшись до спрятанного в сапоге кровоточащей ноги стилета. А после – вырезает и всех остальных, что остались в живых. Гаррус чувствует упоительное наслаждение, когда слышит крики боли, что выходят из человеческих глоток. С чувством исполняющейся мести он всаживает острие клинка прямиком в мягкую и незащищенную броней плоть, и перчатки его становится мокрыми и липкими. Гаррус чувствует опьяняющий запах крови и смерти повсюду, и видит в своих убийствах не только хорошо выполненную работу, но и удовольствие.

Спустя три дня Гаррус просыпается, обмотанный трубками в медицинском отсеке, и вместо ноги у него – новый механизированный протез. Он касается пальцами матово блестящих пластин и черного подколенного нароста, и в его душе нет чувства утраты. Когда он пытается двинуть своей новой ногой, его мозг еще затуманен действием обезболивающих препаратов, которыми его накачивали во время протезирования. Но нога отзывается, и Гаррус чувствует почти детскую радость. Его костям удобно в его теле, и его мышцам удобно на его костях; около месяца Гаррус свыкается с мыслью о том, что человек смог лишить его ноги. Теперь убийство для Гарруса – это нечто личное.

///////////
Гаррус смотрит на постоянно движущуюся карту галактики, и свет от миллиарда звезд отражается на его лице. Когда он отворачивается и уходит с капитанского мостика, взмахнув полами темных одежд, отражения пропадают с его лица и смещаются на блестящее полотно свинцового потолка. Перед стыковкой на Иллиум он долго прощупывает единственный пистолет, который берет с собой на переговоры. «Бритва» покладисто принимает от Гарруса улучшение для дула – более длинное и мощное, оно производит больше шума, но бьет сильнее.

Когда Гаррус сходит с корабля и смотрит на светящиеся огнями высотные здания, то и их отражение он ловит на своих лицевых пластинах, перечеркнутых синей линией метки. Такие же огни отражаются на лице его адъютанта – молодой турианки, прижимающей к груди широкий корпус планшета. Она говорит Гаррусу о том, что впервые находится так далеко от Палавена, и таких ярких огней она не видела еще нигде. Гаррус замечает, как сверкают ее темные широко раскрытые от восхищения глаза, и он позволяет им двоим небольшую заминку. Турианка следит за проплывающими мимо машинами, показывая на некоторые из них рукой; турианка следит за проходящими мимо инородцами и рассказывает ему какую-то шутку о волусах. Гаррус, облокотившись на парапет, смеется и удивляется тому, насколько беззаботно она себя ведет.

Когда адъютант разворачивается, как он мгновение назад, отблески высоток пропадают с ее лица. Она указывает рукой на людей, привлекая внимание Гарруса, и начинает набирать что-то в своем планшете. Гаррус выпрямляется во весь свой высокий рост и двигается навстречу, не сводя глаз с одной единственной человеческой женщины, личное дело которой попало к нему в руки несколько дней назад. Он узнает ее сразу же; визор ловит ее фигуру в перекрестье, а после выдает быстро пробегающую вверх сводку ее физических данных. Гаррус видит ее в легкой, плотно прилегающей к телу броне, и думает о том, насколько хорошо она владеет биотикой. Гаррус понимает, что одного биотического удара будет достаточно, чтобы перегрузить и разрушить его щиты – и это будет единственным, что защищает его тело, помимо слоев природных костяных наростов.

Гаррус не надел брони, и даже его механическую ногу можно увидеть невооруженным взглядом. Подойдя достаточно близко, чтобы обратить на себя внимание, он сбрасывает с головы капюшон и отдает человеческому капитану Джейн Шепард честь, хотя такого он никогда прежде не делал.

– Капитан Гаррус Вакариан, – без предисловий представляется Гаррус и лениво отнимает ладонь от виска, выставляя вперед механизированную ногу. – Командир исследовательской группы Гамма-7 и Ваш личный надзиратель с турианской стороны, капитан Шепард.

Отредактировано Garrus Vakarian (2016-07-18 00:04:43)

+4

3

Руки Джейн — в скорлупе, тонком напылении крови и пепла, грязных пятнах ушедших жизней. Джейн глядит на свои пальцы, и пальцы её мелко дрожат, как дрожит под ногами растревоженная вражеским наступлением, вероломным вторжением земля. И от кончиков пальцев, окровавленных и обожженных кончиков пальцев, по телу сбивчивой вибрацией сыпется страх, искрой касается рваных и свежих порезов утраты, вспыхивает огненным шаром животного ужаса и тихим всхлипом гаснет на границе волной забегающего отчаяния, шипя и клубясь въедливым дымом ещё бессознательной, инстинктивной жажды мести.

Джейн переминается с ноги на ногу на пепелище своего дома, не решаясь ступить дальше того места, что прежде было порогом: боится услышать, как хрустнет под её ногой рука матери или размозжённый череп сестры, чувствует, как босые, изрезанные тысячей косых осколков ступни лижет приветствием отцовская кровь. Джейн бы спрятаться, укрыться подальше от дикого свиста пальбы, но он — везде, снаружи и внутри, в безумном частотном ритме биения сердца. Джейн смотрит на расколотую полосу на родном лице, на застекленевшие материнские глаза, на решето отцовской груди, дрогнет сильнее, вдыхает глубже и понимает, что дышет тем же, что видит — пеплом и кровью; дышит окутавшей Мендуар смертью

От смерти некуда бежать, но Джейн не хочет впускать её внутрь себя. Джейн с отвращением выдыхает, и колени её ломаются, как сухие ветки, переломленные в суставах ноги подкашиваются, не держат тела, бросают Джейн на пол, прямиком в отцовскую кровь. Кровь встречает её, жадно льнет, обтекает, и Джейн сотрясается ещё сильнее, сжимается, нависает над полом, не замечая, как ноют от ссадин и порезов голени и колени. Джейн всхлипывает, вблизи стальная кровь ударяет в нос ещё ярче, ещё больнее, и последнюю выжившую Шепард выворачивает наизнанку, желчь растекается под ней, тонет в крови и пепле, как тонет в них вся колония, как тонет в них сама Джейн.

Выжженный запахами стали и гари желудок крутит, в иссушенном горле Шепард застревают беззвучные рыдания, не пропускают в легкие вдохи, не выпускают из них выдохи. Джейн так и замирает, согнувшись, не в силах подняться на ноги, но глаза её мечутся, тщетно пытаясь отыскать вокруг что-то кроме пепла и крови, когда Шепард чувствует, как по венам её растекается и рвётся наружу неведомый прежде пламень. Джейн не знает, что пробудило его и как его сдерживать, Джейн не хочет его сдерживать. Кончики пальцев, обожженные и окровавленные кончики её пальцев пылают, и вместо страха от них ледяными языками разбегается синий огонь.

Джейн горит, но пламя не ранит её. Оно обращает в щепки пластик и дерево, расщепляет злостью кости и плоть лежащих рядом с Джейн тел. Пламя разрастается, замирает и, мгновенье колеблясь, взрывается, разлетаясь в стороны и опадая, поднимая, с гвалтом кружа и раскидывая искореженные обломки. Когда пламя затихает холодом, Джейн отрывает взгляд от  пепла и крови и видит перед собой своего младшего брата. Его детские, пухлые ручки держатся за кривой, остроконечный обломок пластика, торчащий из его груди. По его рукам тоже бежит кровь, поджигая серые следы пепла, а детский голос, тихо, еле-еле слышно спрашивает «За что?» перед тем, как мальчик, дернувшись, замертво падает наземь.

Наземь, в пепел и кровь.

— Вы меня отстраняете? — Джейн смотрит в глаза высокомерной альянсовской сучке, и её отражение на радужке глаз Шепард тонет в дикой, пламенной злости. Они вышвыривают её за порог, как запаршивевшего пса, избавляются от грубого сорняка в саду треклятых нежных растений, утилизируют неудачное экспериментальное оружие. Они смотрят на неё, подобранную и взращенную ими, блядскими героями-космопехами, с отвращением, пренебрежением, с одолжением принимая из её рук достижение поставленной цели, но отрекаясь от неприемлемых для цивилизованного общества методов. Они говорят: нам нравится то, что ты сделала, но не нравится, как ты это сделала, и Джейн не понимает сказанного, ведь её научили всегда выполнять поставленную задачу, добиваться своего любой ценой. Они научили её этому, а теперь изгоняют из своих рядов за хорошо усвоенный урок.

— Вы не были там, — зло говорит Джейн, и палец её указывает на девицу, которую послали передать больше не нужной военнослужащей официальное отъебись.
— Я сделала всё, что должна была сделать. Всё, как меня научили. Всё, чему вы меня научили, — голос Джейн вышибает словами яростные искры, она невольно делает шаг вперёд, теснит союзника, занявшего позицию врага, и кончики пальцев её загораются ярким пламенем.

— Мы не учили вас бездумно жертвовать своим отрядом, сержант Шепард, — безлико и безразлично выдаёт девица, инстинктивно делая шаг назад, когда Джейн ступает в её сторону. Биотическое сияние вокруг Шепард насыщается, становится ярче.
— Вы нуждаетесь в курсе реабилитации, вы пережили огромный стресс, ставший возбудителем подавленных ранее воспоминаний, на фоне чего теперь испытываете проблемы с самоконтролем. Это временно, — сучка из Альянса врёт, и Джейн знает это, опускает руку, сжимает пальцы в кулаки. Альянсу известно, что своим приказом они лишают Джейн всего, ведь после Мендуара у Шепард осталась лишь война и её верные спутницы кровь и пепел. Альянсу плевать на одного из юных и неконтролируемых бойцов, и посвятившую себя служению этой треклятой организации Джейн ещё больше выводит их тошнотворное безразличие, чем сама отставка.

Кулаки Джейн наливаются биотической тяжестью, и она ударяет альянсовской сучке в лицо, вкладывая в удар всё своё ответное отвращение.
— Катитесь к черту, — глухо произносит Шепард и уходит.

Уходит из Альянса навсегда.

Джейн нравится в Цербере. Трёхголовая террористическая псина не цепляет на неё бюрократические колодки, не пытается сдержать её силу, поощряет, развивает, ценит. Цербер улучшает Джейн, модифицирует, в обмен на преданность и убийственную эффективность дарит ей лучшие из существующих имплантов, не вынуждает просиживать без дела, не осуждает жесткости методов. Цербер — прославленный сторож сущего ада — становится для Джейн персональным раем. Тем, в котором она возвышается над знакомыми пеплом и кровью, кружит их в смертоносном вихре синим пламенем.

Когда Джейн отводят роль дипломата, она хохочет. Её смех — дикий и острый, как ребро лезвия её мономолекулярных клинков — встречает приказ буйным взрывом, но Шепард, как и всегда, даже не думает отказаться. Её руки — развязаны, свободны, и ей ясно дают понять, что в случае необходимости ей дозволено смело и уверено схватиться ими за родное оружие, решить вопрос быстро и бесследно, как она умеет. Когда на тот же приказ смехом откликается её сослуживец, Джейн бросает в его сторону взгляд-выстрел и юнец бледнеет, замолкает, боится. В Цербере Шепард восхищаются на расстоянии, опасаясь того, что, подойди они чуть ближе, окажутся задеты хлёсткой ударной волной. Её нрав пугает даже самых отчаянных из её ячейки, и этим она без конца импонирует своему руководству.

На ненавистном Джейн сердце финансового безумия — Иллиуме — Шепард не приходится выискивать своего со-капитана томительно долго. Турианский жрец находит её сам, окликает, откидывая капюшон, и до смешного официально отдаёт честь ей, человеку, которых, Джейн уверена, выучен убивать и ненавидеть с малых лет. Любой другой бы на её месте действительно посчитал бы этот жест честью, любой другой бы, но не Джейн. Её губы тянутся, рассекают лицо ехидной улыбкой и Шепард, зеркально скидывая капюшон, претенциозно выпрямляясь, наигранно-деловито отвечает:
— Джейн Шепард, заключенная I-432, доставлена под охрану турианского надзирателя Вакариана для сопровождения на «Чистилище», — Джейн следит за тем, как меняется от сказанного лицо турианаца и, не выдержав, громко, также дико и остро хохочет, удивляясь медленному течению его мысли. Надеюсь, на поле боя он соображает быстрее.

Её смех обрывается так же резко, как и начинается, и Джейн, посерьезнев, бросает в турианца вереницу слов грубо и неприязненно, мысленно насмехаясь над тем, что глупец даже не подумал надеть броню.
— Я и моё руководство не желаем, чтобы ваше недоверие повредило нашему сотрудничеству, Капитан Вакариан. У вас уже были проблемы со взаимодействием с людьми, — Джейн недвусмысленно скользит взглядом по механическому протезу.
— Вас должны были проинформировать об условиях нашего сотрудничества ещё перед встречей. У вас есть вопросы перед тем, как вы согласитесь на звание со-капитана, Капитан Вакариан? — спрашивает у турианца Джейн, и на лице её не видно и следа смешливого залпа прошлой минуты. Ей совсем не хочется затягивать разговор, и она надеется разобраться с турианцем как можно скорее, а после не без наслаждения убраться подальше с этой планеты.

Здесь, на Иллиуме, её топит неон многоэтажных гигантов.
Но зовёт всё также кровь и пепел. [AVA]http://funkyimg.com/i/ZZis.png[/AVA]
[SGN]. . .hurt me? I didn't even feel a thing
http://33.media.tumblr.com/b4d69147c5a07394b92361b59970d2ae/tumblr_nr0wpezJDV1tp3ho4o2_400.gif
Oh well, the devil makes us sin
but we
like it when we're spinning in his grip
[/SGN] [STA]воспели смерть, воспели мерзость[/STA]

Отредактировано Jane Shepard (2016-07-20 20:30:49)

+3

4

Человеческая женщина называет это проблемами с взаимодействием с людьми. Гаррус не считал подобное проблемой, потому что его учили взаимодействовать с людьми, но своим методами. Методами его были насилие и боль, устрашение и доминация, и любые другие методы казались ему чуждыми и слабыми. Гаррус был турианцем, а турианцы не принимали слабости, не принимали вольности, не принимали неповиновения. Турианцы – народ воинов и солдат, и страницы их истории были написаны жизнью миллионов погибших. Турианцы шли по землям своих завоеваний, и земля это была влажная от чужой и их собственной крови. Влажная земля была покрыта пеплом, и Гаррус Вакариан тоже ходил по этой земле – по земле, удобренной чужой мертвой плотью и дробленными сухими костями.

Они стали первыми, кого встретили люди на своем пути, когда открыли высшие технологии, находящиеся на задворках их примитивной системы. И они стали первыми, кто испытал мощь этой многочисленной и заносчивой расы – неизвестной, никому не понятной и оттого опасной и непредсказуемой. Турианцы стали первыми, кого встретили люди, но именно они стали теми, с кем люди стали сотрудничать. От Гарруса Вакариана зависел успех этого сотрудничества, но чему-то крайне необходимому Валлувианское жречество его все же не научило.

Валлувианское жречество не научило его дипломатии. И единственное, чем пользовался Гаррус при взаимодействии с людьми, так это насилием и оружием, с помощью которого это насилие осуществлял. Гарруса учили ненавидеть, но не учили прощать; его учили убивать, но не учили спасать; его научили долгу и мести, но не научили благоразумию и самоконтролю. Поэтому у Гарруса Вакариана действительно были проблемы с взаимодействием с людьми, потому что все, чему он научился – это убивать молодых инородцев с пограничных планет, выдавливая их жизни из мягких и незащищенных тел.

Гаррус выжил в башнях Валлувианского жречества не потому что родословная была чиста и не потому что само жречество было близко ему по духу. Гаррус выжил, потому что всю свою жизнь был один и верил только себе. Когда его, маленького турианского мальчика, ловили за ноги и руки, а после – скручивали на холодных блестящих полах залы посвящения, он сопротивлялся так долго, как только мог. Гаррус пинался, кричал и кусал зубами все, до чего только мог добраться. Гаррус кричал, и ему затыкали рот, а после – вели к монументу, протаскивая его щуплое тело по темным коврам. Монумент шептал, и шепот этот проходил сквозь его кожу и кости, достигал мягких мышц и незащищенного детского мозга. Гаррус смотрел на величественный сгусток энергии, что ослепляла его глаза, из которых лились слезы.

Гаррус не хотел слушать, но он все равно слышал. Стоя на коленях, он держался за голову, не в силах сдержать дробящийся шепот слов, что отскакивали от его черепной коробки и накладывались друг на друга, создавая вечное безумное эхо. Гаррус не смотрел, но он все равно видел фигуры – темные на белом фоне, – что обступали его со всех сторон и давили, давили на него. На плечах Гарруса теперь была настолько неподъемная ноша запретного знания, что он, обессилев, упал и закрыл воспаленные от плача глаза. Гаррус уснул на долгие часы, а когда проснулся, то уже перестал быть собой.

И если человеческая женщина по имени Джейн Шепард потеряла своих родных, – свою семью – то он потерял самого себя. Гаррус Вакариан погиб много лет назад, так и не дожив до своего шестого дня рождения. Гаррус Вакариан погиб много лет назад тем самым маленьким мальчиком, которому так нравилось бегать по пыльным дорогам вместе с другими соседскими детьми, сжимая в руках самую похожую на снайперскую винтовку деревянную ветку. И не смотря на то, что турианского мальчика убили Валлувианские жрецы, Гаррус винил в своей смерти человечество.

И не смотря на то, что Джейн Шепард никаким образом не участвовала в войне Первого Контакта ровно как и он, Гаррус ненавидел и ее. Ее громкий и колющий смех, ее острый голодный взгляд, ее плоский, по сравнению с турианским, голос. Гаррус ненавидел, и его трехпалые ладони сжимались в кулаки; Гаррус ненавидел и вспоминал о том, насколько хрупкая и незащищенная у людей шея. Он помнил, с какой легкостью лилась кровь из темной человеческой улыбки, которую он оставил на память одному из колонистов, насколько широко и радостно улыбалась мертвеющая плоть его шеи. Он помнил, насколько легко на человеческой коже растекаются маслянистыми пятнами синяки, и как звонко хрустят их легкие серые кости. Смотря на Джейн Шепард, Гаррус раздел ее догола около тридцати восьми раз, и каждый раз он не забывал снять с непокрытой головы ее густой и блестящий скальп.

– Мое недоверие никаким образом не помешает выполнению миссии. У меня ровно такие же приказы, как и у Вас, капитан, – жвалы на его лице расходятся, и этот жест можно назвать улыбкой, если бы он не был похож на голодный звериный оскал. В его расслабленные пальцы адъютант передает планшет, и Гаррус быстро пролистывает длинные списки ресурсов, раздевая Джейн Шепард в своей голове в тридцать девятый раз. – Здесь информация о поставках, обмене ресурсами и прочий бюрократический мусор.

Когда Гаррус отдает планшет в руки Джейн Шепард, пальцы их на мгновение соприкасаются. Он думает о том, сколько времени им придется провести бок о бок – сколько людей и ксеносов им придется убить в ходе этой миссии. Гаррус чувствует, что стоит на пороге чего-то важного, чего-то, что навсегда изменит его жизнь – как когда-то его жизнь полностью изменило Валлувианское жречество. В ходе этого союза Гаррус потерял не только свою семью, свое будущее, но и самого себя. Что он может приобрести в ходе союза с человеческой женщиной, он не знает.

Поэтому Гаррус думает о смерти. О смерти не только Джейн Шепард – в юбилейный сороковой раз – но и о своей собственной. И этот союз может стать крайне могущественным, но он, Гаррус уверен, заранее обречен на провал. И теперь они оба находятся друг у друга на прицеле: они оба могут подвергнуть друг друга опасности, просто сказав одно неверное слово, сделав один неверный шаг. Гаррус не знает, кто ошибется первым, но ему крайне любопытно, кто это будет.

И это будоражит кровь куда сильнее стимуляторов и азарийских танцовщиц.

– Ты свободна и можешь возвращаться на Палавен. Свои приказы ты знаешь, – говорит Гаррус своему турианскому адъютанту, и она, кивнув, уходит в сторону его корабля. На прощание Гаррус дарит ей почти ласковый шлепок ниже спины, на что турианка лишь сверкает в его сторону глазами, но злости в этом взгляде нет. – Все сторонние вопросы исчерпаны. Можем идти, капитан?

+3

5

Цербер — террористическая организация, прославленная делами, прокладывающими дорогу прямиком в преисподнюю. Трёхглавый пёс из сердца адища, стерегущий свою обитель и провожающий в загробный мир тех, кому давно пора отправиться на покой. Тёмное пятно на репутации военно-космических сил Альянса: неудавшееся, взбунтовавшееся, отвергнутое своими создателями детище. Ночной кошмар его основателей, сорвавшийся с крючка бюрократического контроля для того, чтобы действовать, а не прозябать в трясине беспомощной дипломатии.

Цербер — самопровозглашенные решительность и сила всего человечества, но одной из лучших его протеже, Джейн Шепард, абсолютно плевать на судьбу людского рода.

Человечество отрекается от Шепард. Вышвыривает её за порог своих представительских военно-космических сил, сдаёт в утиль, как никчёмную бракованную вещицу, стряхивая со своих плеч ответственность за нанесённые Джейн повреждения — плоды непросчитанного дипломатического хода и не оправдавшей ожиданий экспериментальной колонии. Человечество крадёт у Шепард последнюю надежду на нормальную жизнь. Человечество предаёт Шепард, и Джейн не может простить ему этого предательства даже спустя десятки лет.

Без возможности дальше служить Альянсу Джейн — оголённая, не имеющая применения, искрящаяся отчаянием, смертоносная сила, следующая на зов алого маяка всех потерянных и заплутавших — пиратской Омеги. Шепард слышит его в байках бывших сослуживцев и осевших наёмников и находит себе провожатого до обители космического беспредела. Омега встречает Шепард правом не понаслышке узнать о своих нравах: турианец, подозрительно легко согласившийся подбросить Джейн до станции, в первую же ночь сговаривается продать её какому-то ублюдку из Загробной Жизни, но не успевает. Обезоруженный, загнанный в угол, схваченный в тиски биотического поля, он захлёбывается мольбами о помощи, пока она разглядывает изгибы его родовых меток — таких же синих, как у со-капитана Вакариана. Таких же синих, как и его турианская кровь, которая льётся по лицевым пластинам из его глазниц, когда Шепард опустошает их осколками разбитой бутылки из-под ринкола, предназначавшейся для обмывания обманчиво лёгкой сделки.

Когда Цербер впервые связывается с Шепард, прославившейся наёмной убийцей среди тех, кто не любит сам марать руки, Джейн замечает, что у них с адской псиной чертовски много общего. Шепард тоже — неудавшееся, взбунтовавшееся, отвергнутое своими создателями детище Альянса, одержимое неутолимой жаждой возмездия. Цербер мстит Альянсу за унизительное для человечества бездействие, Джейн же хочет воздать им должное за непростительное предательство. Цербер мстит инородцам за преграды на пути к единоличному людскому величию, Джейн же готова вскрыть горло каждому ксеносу за затопленный кровью Мендуар. Цербер стремится заявить галактике о себе, и Джейн, чувствуя, как бурлят синим пламенем в крови её редкие выдающиеся способности, хочет того же.

Цербер и Джейн похожи, и для Шепард, изуродованной войной, нет ни единого шанса отыскать для себя более подходящее место.

Шепард предана не бравадной идее о превосходстве собственной расы, а самой организации. Джейн служит Церберу так же исправно, как когда-то служила Альянсу, не страшась переступить через собственное прошлое. Когда прежняя жизнь с неверием окликает Джейн по имени на одной из только что разрушенных экспериментальных баз Альянса, Шепард оборачивается, и биотическая скорлупа поверх её брони отливает тем же стальным равнодушием, что и её глаза. У прежней жизни смуглая кожа, исключительная солдатская выправка и бело-розовый, кое-где обожжённый кровавыми всполохами панцирь брони-феникса. Прежняя жизнь доверчиво опускает оружие, видя, что руки Шепард пусты, но взглядом всё также сверлит вражеское знамя Цербера.
— Так, значит, слухи не лгут, ты теперь с ними, — прежняя жизнь выплёвывает это отравленное слово, небрежно кивая в сторону чёрно-жёлтой эмблемы, а Джейн молча делает шаг ей навстречу.
— Что с тобой стало, Шепард? Во что они превратили тебя? В своё оружие?
Шепард хохочет, и от этого смеха прежнюю жизнь пробирает оторопь. Этот смех парализует, как и объявший её сгусток биотического пламени, стягивающий каждую клеточку хрупкого, смехотворно защищенного человеческого тела.
— Не обманывай себя, милая, — тело Джейн в рывке вспыхивает биотикой, и Шепард оказывается совсем близко к тому, чтобы раз и навсегда покончить со своей прежней жизнью.
— Любой солдат — это оружие, но Цербер, в отличие от Альянса, умеет с ним обращаться.

Прежняя жизнь Шепард человеческой кровью расплывается по солдатским жетонам с гравировкой «Эшли Уильямс».

Когда со-капитан Вакариан предлагает Шепард потягаться силой, потому что так принято на турианских кораблях, Джейн думает о том, что ей нет никакого дела до традиций инородцев, но всё равно соглашается, зная, что за этим кроется испытание на прочность. Со-капитан Вакариан хочет знать, на что годится эта человеческая женщина и сколько она протянет рядом с ним на поле боя, и досье и приложенных к нему боевых рапортов Цербера недостаточно, чтобы турианец смог сделать собственные выводы. Его презрительное недоверие отзывается в Джейн азартом, и Шепард говорит, что им не стоит откладывать этот маленький бой на потом. Шепард хочет как можно скорее сбить с Вакариана спесь непоколебимой уверенности в превосходстве, напомнить турианцу, на что могут быть способны люди, доказать, что они достойны действовать на равных, а знакомый им обоим, интернациональный язык рукопашного боя подходит для этого куда лучше, чем чуждое дипломатическое наречие.

Грузовой отсек «Нормандии» — быстрокрылой, юркой, скрытной и сравнительно небольшой птицы, выплавленной специально для этого союза, — удивительно просторен для корабля своих размеров. Джейн уверена, что это — дань упомянутым Гаррусом турианским военным традициям, возданная ещё при начальной проектировке судна. Новый корабль ещё не слишком захламлён: все ящики с припасами жмутся к стенам, оставляя свободу тем, кто захочет поупражняться в собственной силе.

— Я мог бы дать фору человеку, — насмехается со-капитан Вакариан, когда наплечники Джейн, глухо стуча, ударяются о пол грузового отсека, а за ними летят нагрудник, батареи, поножи. Шепард избавляется от всех защитных элементов своей брони, оставаясь в покрытом мелким ячеистым узором эластичном основании, но совсем не чувствует себя уязвимой, даже глядя на твёрдые выросты турианского панциря — природного обмундирования их воинственной расы.
— О, поверьте, в этом нет ни малейшей нужды, — Джейн обнажает зубы в ответной насмешливой улыбке. Её босые ступни привыкают к холоду, пока она переступает с ноги на ногу, потягиваясь, ленивым движением биотики откидывая в сторону снятую амуницию и парой небрежно выполненных упражнений разогревая затекшие от бездействия мышцы.

Со-капитаны замирают друг против друга в полной готовности одним движением положить начало их обоюдному испытанию, и тела их мелко подрагивают в предвкушающем напряжении, а глаза перебежками следят за малейшими вестниками грядущей атаки. Шепард сосредоточена. Она не слышит шум, раздающийся от ядра корабля, нависшего над грузовым отсеком, только собственное ровное, ритмичное дыхание, гармонически слитое с движениями грудной клетки.

Вдох-выдох.

Вакариан атакует первым. Его удар — резкий, жёсткий, точный, но только пробный. Джейн без особых усилий уходит от него, её тело само находит  необходимое для этого положение в пространстве. Вакариан продолжает наступление уже серией выпадов, но Шепард змеёй гнётся между взмахов его сильных, утяжелённых выростами брони рук, ускользает, не отступая, лишь поворачиваясь и пригибаясь, в очередном манёвре успевая с наглым прямым вызовом взглянуть своему противнику в глаза. Гаррус пытается взять Шепард скоростью, но она — ловчее и быстрее, одна за другой блокирует его атаки. Когда же Джейн выигрывает момент и атакует сама, Вакариан перехватывает её руку и почти успевает выполнить захват: Шепард крадёт его внимание ударом слева и опять ускользает, слыша раздражённый звериный рык.

Со-капитан Вакариан — это сила. Он атакует яростно и уверенно, и каждый выпад его от рождения укреплённого пластинами брони тела наполнен тяжестью нечеловеческой мощи. Со-капитан Шепард — это ловкость. Её тело по турианским меркам хрупкое, незащищённое, но до невозможности гибкое, и Джейн избегает атаки турианца почти играючи, только сбившееся дыхание выдаёт её нарастающую усталость. Вдох-выдох. Шепард и Вакариан кружат по грузовому отсеку в вихре ударов и разворотов, изматывая друг друга, но оставаясь  друг для друга недосягаемыми, выжидая, когда один из них не выдержит дикого темпа их боевого танца и совершит ошибку.

Со-капитан Вакариан теснит Шепард к заваленной ящиками стене, силится загнать в угол, лишить простора для скользких змеиных манёвров. Когда Джейн понимает, что отступать скоро будет некуда, она кратким биотическим всплеском сваливает залежи у противоположной стены и с запалом, присущим бегущей от охотника жертве, ударяет обернувшемуся на резкий звук Вакариану по носу. На костяшках её пальцев выступает человеческая кровь, залитая синими пятнами крови турианской, но Шепард не видит этого, спешно переходя к следующей атаке. Руки Джейн вцепляются в один из стоящих позади неё ящиков, принимая на себя вес всего её тела, а ноги пружиной прижимаются к груди и через мгновение выстреливают, заставляя турианца потерять от удара равновесие.

Шепард выигрывает для себя дополнительные десять секунд.
Вдох-выдох.

— Будьте внимательней, капитан, — Шепард измывается, не рассчитывая на то, что Вакариан поднимется на ноги так быстро, и губы её рассекает злорадная усмешка.
Удар.
И по губам её льётся человеческая кровь.

Шепард слизывает её, хочет рассмеяться, но бережёт дыхание. Вдох-выдох. Со-капитаны снова сходятся в череде встречных атак. От шершавых пластин турианской брони на теле Шепард роятся сетки царапин и мутные синяки, а уязвимые, незащищенные панцирем участки тела Гарруса выдают попадания Джейн только ноющей болью. Они слышат дыхание друг друга, предательски потяжелевшее за время боя, и смотрят друг другу в глаза так, словно борются без их прямого участия только их тела. Они наслаждаются этой борьбой, смакуют каждый пропущенный и попавший точно в цель удар и не собираются сдаваться.

— Капитан Шепард, — окликает Джейн оставшийся незамеченным, спустившийся в грузовой отсек человеческий инженер, и Шепард, отвлекшись, теряет равновесие и пропускает болезненный удар под рёбра. Джейн сипит, стискивает зубы, отталкивается в сторону от торжествующего противника.
Вдох-вдох-вдох.
— Будьте внимательней, капитан, — ехидно вторит  ей турианец, и Джейн, невзирая на боль, качает головой и скалит зубы в улыбке, нехотя признавая, что он, чёрт возьми, хорош в своём деле.

— Призрак хотел бы видеть вас, капитан Шепард. Я перевёл входящий в зал совещаний, — Джейн кивает, но всё также смотрит на Вакариана, не то продолжая ожидать от турианца нового удара, не то пытаясь разгадать, чем же ещё он удивит её за время их совместной службы. Шепард стирает со своего лица человеческую кровь, наблюдая за тем, как, зеркально ей, Вакариан стирает с лицевых пластин кровь турианскую, а затем нарочито небрежно на время прощается со своим новым со-капитаном:

— Прошу меня извинить, капитан Вакариан. Спасибо за достойную разминку. [AVA]http://funkyimg.com/i/ZZis.png[/AVA]
[SGN]. . .hurt me? I didn't even feel a thing
http://33.media.tumblr.com/b4d69147c5a07394b92361b59970d2ae/tumblr_nr0wpezJDV1tp3ho4o2_400.gif
Oh well, the devil makes us sin
but we
like it when we're spinning in his grip
[/SGN] [STA]воспели смерть, воспели мерзость[/STA]

+2


Вы здесь » OBLIVION » firewatch [альт] » Bad Moon Rising


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC